Но революция есть потрясающий скачок. Тут разрушение косного происходит в мучительном процессе, и приспособление требует наличия темперамента, изобретательности, которые по плечу только большим дарованиям.

Это верное суждение объясняет сближение Мейерхольда с задачами пролетарской, революционной агитации. Революция была близка Мейерхольду, в ней художник-бунтарь увидел буйное, решительное сокрушение всего старого, в том числе и старого искусства. Он давно еще восстал против столь ненавистных ему мелкотравчатости, приземленного натурализма, буржуазной ограниченности. В своем страстном отрицании Мейерхольд порой с водой выплескивал и ребенка, он не хотел замечать, что и в пору тяжкой болезни русского театра в нем сохранялся все же настоящий, глубокий идейный реализм. В этом была известная ограниченность Мейерхольда и многих других художников той поры. Но их протест против мещанства в искусстве, против эпигонства и псевдореализма имел, бесспорно, прогрессивное значение.

Когда Мейерхольд увидел в революции разрушение всего старого мира - значит, и старого искусства,- он понял, что на смену придет другое, новое. И нет ничего удивительного в том, что режиссер считал свой путь наиболее верным, новаторским, связывал его с революцией.

Это надо постоянно иметь в виду. Мы, критики, порой, не особенно задумываясь, крестим новаторов демагогами и авантюристами. Были, конечно, и такие. Но ведь по отношению к подлинным художникам вопрос этот куда сложнее. Они действительно сказали новое, революционное слово в искусстве. Тот же Мейерхольд искренне считал свои художественные принципы не только новыми, но большевистскими.

Во всей практике левых художников сказалось, быть может, самое сложное явление начальной поры советского искусства.