Писать об актере - значит писать о его сценических образах. Но мне хочется подумать о том, из чего же слагается талант и мастерство Симонова в их целостности.

Зная несовершенство нашей терминологии и предвидя упреки в неконкретности, я все же попытаюсь наметить черты симоновского облика.

Когда он выходил на сцену, мы чувствовали, что для него это громадная радость, что ему сейчас легко, и оттого все, что он делал, исполнено было грации и изящества - в любой роли! Другое дело, что появлению на сцене предшествовал большой труд, однако мы этого не чувствовали и восхищались именно легкостью, непринужденностью, я бы сказал даже - праздничностью симоновской игры. Художник, для которого важно, как лежит мизинец на подлокотнике, ревнитель точной, законченной формы, Симонов словно бы импровизировал на сцене. Не это ли свойство помогало актеру с такой легкостью входить в новые для него образы: в Льве Гурыче Синичкине он сыграл пять ролей, для Филиппа в Интервенции потребовалась одна репетиция. Отметим, однако, что и тот и другой спектакли поставлены самим Симоновым - он жил в их атмосфере, в их ритме.

Ритм - вот, пожалуй, наиболее туманное понятие, когда мы говорим об искусстве драматического театра. Но без него не понять дара и мастерства Симонова. Не случайно, наверное, ему, еще совсем юному актеру, Вахтангов поручил занятия со студийцами по ритму. Речь, разумеется, идет не о ритмической грамоте, не о гимнастике. Ритм в искусстве Симонова - это организующее начало и едва ли не основная выразительная сила актера. Вспомним, как в каждой симоновской роли мы ощущали смену ритмов, происходящую с той же закономерностью, что и в музыкальном произведении.

Вообще музыкальность - отличительная черта Симонова. Музыкальность в самых разных проявлениях. Он легко, органично вошел в оперу, поставив в Большом театре превосходные спектакли Кармен, Абессалом и Этери, Черевички, Фауст.