Прежде всего мне хочется сказать хоть несколько слов о самой постановке «Богемы». Сделанная Станиславским в манере, чрезвычайно близкой итальянскому неореализму, что так мощно и широко заявил о себе в киноискусстве 40-х годов, «Богема», естественно, прозвучала тогда (в 1927 г.) как бы мимо времени! Впереди него. Отсюда, вероятно, так незаслуженно обидно сложилась сценическая жизнь этого удивительного творения Станиславского.

Сколько своей любви, больше - нежности, вложил Константин Сергеевич в этот спектакль, сколько глубокого понимания молодого человека - его радостей, его печалей. И как просто, ясно он это показал. Спектакль дышал светлой, юной радостью жизни, трогательным единением в горе, беде. Зритель жил вместе с нами - мы, актеры, чувствовали это... а зал был далеко не всегда полон. И ведь всегда настоящий успех на спектакле, всегда.

Что же все-таки не устраивало зрителя? Слишком уж было все просто? Никаких режиссерских ухищрений, которыми так изобиловал театр того времени? Это причина? Возможно. Подлинная простота требует большой культуры - от зрителя тех лет требовать этого было невозможно. Старшее поколение ждало от оперы привычного «оперного представления». Оно было шокировано неприкрытой нищетой, суровой мужественностью, которые показал Станиславский в «Богеме», действие которой он перенес в наши дни. Шокировали зрителя и актеры в современных костюмах, почти без грима. Жизнь во всей своей неустроенности выглядела слишком буднично и многим казалась в опере неуместной. А современной молодежи хватало с избытком этой «жизни, как она есть»...

Парадокс заключался в том, что пришедший к нам зритель откровенно смеялся и откровенно плакал! Как часто в темноте зала раздавался дружный смех, аплодисменты, как часто виделись и белые комочки платков у глаз...

Так почему же пустовали кресла?

И все же гений Станиславского, наша молодая увлеченность сделали свое дело: не всегда имея успех кассовый, спектакль имел всегда успех художественный. Кстати, на гастролях в Ленинграде уже в 1928 году успех был значительно больший, чем у нас в Москве.