Мы поднялись еще выше. Показалась скамейка, и мы присели. Какой открывался вид отсюда - какой огромный, ясный горизонт - внизу город, за ним в лощине пасущееся стадо, как горсть цветной гальки, а где-то вдали блестел белизной приютившийся на зеленом склоне монастырь - отсюда он казался совсем игрушечным, от него вилась проселочная дорога, то исчезая, то вновь появляясь. И все залито солнцем и благодатным кислородным воздухом... Хотелось только молчать, смотреть, дышать и как-то ощутимо всем телом отдыхать.

Но Константин Сергеевич, видно, не мог бездействовать. Он взял с моих колен мою мягкую шляпку, расшитую крупными цветами из бисера, и, отделив один лепесток, сказал:

- Вот вы все огорчались, что не можете вызвать прежних чувств, что-то вспоминая, - помните, вы говорили тогда о письмах мужа, которые перечитывали? Так вот, тут нельзя торопиться; вызывать чувства прошлого - это процесс длительный - надо в этом постоянно тренироваться. Не насилуйте себя, но и не бросайте - сосредоточьтесь не на самом факте, а на всяких мелочах вокруг него - все подробности вспомните - какой был день, какая обстановка, вечер или утро, как читали впервые письмо, где это было. Смотрите - вот этот ваш цветок - сколько тут бисеринок? Вглядитесь в них хорошенько - видите, видите, - Константин Сергеевич стал поворачивать мою шляпку в разные стороны, - разве они одинаковые? Вглядитесь хорошенько, смотрите - сразу как будто все коричневые, но одни темнее, другие - вот эти, смотрите, они золотистее, а эти вот отливают фиолетовым, а вот на этом цветке и красноватые - вот сколько можно заметить, вот так и наблюдайте, запоминайте - это кладовка вам на всю вашу артистическую жизнь.

Сколько вам лет? 25-30? Так наблюдайте же и за собой - нельзя играть молодых, не наблюдая, не изучая сущности молодости, ее реакций, внешнего рисунка ее поведения, следите за собой, пока молоды, - без этого в сорок лет не   сыграете   Татьяну.   Жюдик же могла -она владела этой beaute du diable. Вы, молодые, удивительно беспечны, вы не думаете, что время уходит.

<b> Блистательный результат </b>

Время и впрямь уходило - становилось очень жарко. Константин Сергеевич нет-нет да обмахивается и тогда уже старомодным своим соломенным канотье с черной лентой вокруг низкой тульи.

- Вернемся, припекает.

Теперь впереди идет Константин Сергеевич, а я иду сзади - смотрю на него и невольно думаю - ну а вы, вы, Константин Сергеевич, вы ведь тоже, как и Жюдик, обладаете этим даром - вечной молодости, юношеским запалом, увлеченностью в работе! Сколько и скольким вы отдаете своего времени, внимания, сил! А мы? Платим ли мы Станиславскому полной отдачей себя, своего времени, своих молодых, по сути дела, нетронутых сил? Нет! Пока он с нами рядом - мы горим - это верно. А без него?

Позже, в тридцатые годы, - да, это пришло! Я помню многих своих товарищей, действительно увлеченных, полностью погруженных в свой повседневный ежечасный тренаж. И какой блистательный результат мы видели и в «Золотом петушке», и в «Кармен», и в «Севильском цирюльнике»? Это были действительно прекрасные достижения! Но это было много позже.

Вечером седьмого августа в санатории был устроен концерт - пели Елена Адамовна Рябова и я. Я не очень осталась довольна собой, хотя аплодисментов было много.

И на следующее утро на лужайке еще до завтрака меня вновь встретили аплодисменты - многие подходили и благодарили. И даже Василий Иванович Качалов сказал мне   несколько   очень, очень   приятных слов - что я все делаю по-своему, ни на кого не похоже.

- Я люблю, - добавил Василий Иванович, - в актере его индивидуальные особенности, оттеняющие его от других, даже ваша дикция, произношение мне были приятны, - и он поцеловал мне обе руки.

Константин Сергеевич, что стоял рядом, видя меня всю розовую от счастья, тут же сурово сказал: «Поговорим обо всем вечером!»

Вот не дает поблаженствовать от успеха! Не дает! Всегда спускает на землю, к работе, к тренажу. А ко мне все подходили и подходили, и целовали и целовали руку. Но я уже не розовела от удовольствия - только чинно благодарила.

<b> Большие широкие окна столовой </b>

День прошел, как обычно, - завтрак с «подковырками» Александра Леонидовича, ванны, отдых, обед. Константин Сергеевич сосредоточен и молчит.

После обеда я не в пример прошлым «мертвым часам» (теперь это называется «тихий час») ничего не писала, а провалилась в крепкий сон. Видно, подсознательно готовила себя к вечернему «разносу».

Вышла лишь к ужину.

Едва мы встали после ужина из-за стола, как Константин Сергеевич попросил меня оставить ему кресло на лужайке и подождать его: «Я скоро вернусь». Но он долго не шел. Мгла наступала удивительно быстро - справа и слева от столовой, в глубине парка, зажглись огни в жилых зданиях. Большие широкие окна столовой, только что еще ярко освещенные, постепенно погасали, лишь над открытой дверью оставалась гореть одна лампа. Кругом быстро темнело: едва белели пустые соломенные кресла на нашей зеленой, и такой веселой днем, лужайке. Приглушенно доносились чьи-то разговоры, далекий смех, шуршание шагов по гравию дорожек, звон убираемой посуды. Санаторий затихал. А Станиславский все не идет... Сквозь тесное переплетение ветвей - нет-нет да и увидится яркая звезда, но шелохнет ветерок, и листья вновь ее закрывают. Далеко внизу светится город, оттуда глухо доносятся звуки духового оркестра - видно, гулянье какое-то. А здесь становится все тише и тише.   В аллеях небольшого парка нашего санатория зажглись тусклые фонари.

Наконец, Константин Сергеевич... Он опустился в приготовленное для него кресло. Молчит. Видно, ждет, когда уж никто не помешает его отповеди. Сижу и я молча, ничего не спрашиваю, не тороплю, жду...

- Садитесь поближе, - раздался наконец голос Константина Сергеевича.

Я придвинула кресло.

- Вы меня слышите?

- Да, Константин Сергеевич!

- Не хочется в этой тишине говорить громко. Так вот, запомните, в передаче романса или арии, это все равно, необходимо твердо наметить, знать свое отношение ко всему - пускай даже и неверное, но твердо свое. Конечно, счастье - если вы будете с композитором заодно. Старайтесь проникнуть, понять его. Ищите этого.