Когда стало известно, что в ознаменование 60-летия Октября театр обратился к Тихому Дону, возникло, казалось бы, естественное опасение: как четыре тома великой эпопеи уложатся в один сценический вечер? Г. Товстоногов, выступая однажды по телевидению, признался, что на вопрос М. Шолохова: Не боитесь ли? ответил: Боимся.

После премьеры стало очевидно: основания для этого были. В спектакле ощутима дисгармоничность, порой иллюстративность, драматургия иных фрагментов предстает незавершенной.

Но со всей определенностью хочется сказать: театр вышел победителем в решении сложнейшей художественной задачи! Основа этого достижения в том, что, устояв перед соблазном построить сюжет на личных отношениях героев, вступив в полемику с былыми киноинсценировками шолоховского романа, режиссер Г. Товстоногов, его соавтор по сценической композиции Д. Шварц, художник Э. Ко-чергин, композитор С. Слонимский и актеры сосредоточили все свое внимание на одной проблеме - трагедии человека, оказавшегося между двумя берегами жизни, побуждаемого делать то, что противно его естественным стремлениям, и потому неотвратимо идущего к гибели.

Приходилось слышать упреки: новый Мелехов показан неоправданно приниженным, малограмотным, он чрезмерно и подчеркнуто истеричен. Мне кажется, такие упреки несправедливы. Природа этого истинно трагического образа в том, что полнейшая бытовая достоверность героя находится в редком согласии с широким обобщением, что смятенность Григория в сцене после боя (кого рубил?), прорывающаяся в истерическом припадке, сродни всей атмосфере спектакля. Что касается О. Борисова, думаю, он идеально воплотил режиссерскую мысль и открылся как большой трагический актер.

Помнится, в театральной прессе высказывались сомнения относительно возможности современной трагедии на сцене.