Иногда он подходил к окну сам - простояв около него не больше, чем любой из нас, просто огорошивал нас и точнейшей, чуть ли не фотографической памятью и удивительной какой-либо историей о прошедших (а вернее, и не прошедших новее) мимо дома людях. Иногда он просил пас просто сесть отдельно от других и в полной «свободности», раскованности, как бы сказали сегодня, освобождаясь от малейшего напряжения тела, глубоко сосредоточиться. Мы приучались на виду у всех, под любопытными глазами сотоварищей, при постепенном и полном освобождении мышц, действительно сосредоточиваться, уходить в себя - то есть в свои мысли, учились быть «в кругу публичного одиночества». Я не могу тут не вспомнить высочайший пример осуществления этого требования Станиславского в спектакле МХАТа «Медная бабушка» Л. Зорина (1975 год). Справа от зрителя идет оживленная сцена, но глаза присутствующих в зале прикованы к малоосвещенному центру сцены, где за письменным столом, откинувшись в кресле, сидит Пушкин - Олег Ефремов. Он неотрывно смотрит прямо в зал, но видит что-то свое, и зрителю ясно, ощутимо ясно - он напряженно думает, мысли идут по его лицу... Ефремов - Пушкин не присутствует на сцене в ожидании своей реплики, он активно живет сейчас, действует, внутренне действует и приковывает зрителя целиком к себе - внешне бездейственному. А что-то яркое, шумное, полное внешнего движения, что происходит справа, - замечается, конечно, но не отвлекает ни на секунду от думающего актера. Невольно хочется сказать: не умерло завещанное Станиславским, нет, оно и сегодня живое.

Всему этому учились и мы. Как могли, как умели, в меру отпущенного нам таланта, терпения, желания научиться. С Константином Сергеевичем мы встречались приблизительно раз в неделю на его «лекциях», хотя это были далеко не лекции, а активная, действенная, порой захватывающая всех и каждого - от студента до пианиста - работа. Учение, тренаж, ошибки, частые повторения всего сначала. Иногда занятия идут оживленно, шумно, иногда мы работаем - учимся в полной тишине и сосредоточенности.