Я готова полностью признать свою бестолковость, особенно в тот начальный период моего общения с Константином Сергеевичем, но чтобы не быть несправедливо обвиненной в клевете на Станиславского, я призываю себе в защитники Б. Эм. Хайкина, немало лет проработавшего в Оперном театре им. Станиславского, вот что он пишет: «...актерам предлагалось (все еще без пения) общаться, но уже произнося в точности тот текст, который без сучка и без задоринки был ими разучен. И тут происходил странный конфуз: почти никто не оказывался в состоянии не то что выразительно произнести, а   просто   прочитать на   память текст своей партии потому, что мелодия и текст были заучены вместе и какие-то тонкие подсознательные механизмы отказывались действовать один без другого. А Станиславский заставлял иной раз целые сцены играть без музыки». Это действительно так было. Когда мы репетировали без музыки, но с собственными словами, отвечающими лишь смыслу текста либретто, то все шло хорошо, то есть говорилось, игралось свободно, но едва переходили на текст самого либретто - большинство из нас лишалось дара речи - вспоминали мысленно мелодию и... в конце концов непроизвольно все начинали все-таки петь - иначе не выходило. Факт все же примечательный. Испытавши в собственной творческой практике (на занятиях с Константином Сергеевичем) этот феномен, рискую высказать несколько собственных соображений.

Либретто, и, думаю, любое, нельзя сыграть как драматический спектакль; потому что либретто - это только скелет для будущей музыки. Композитор, «одевая» его своей музыкой, одухотворяет его, делает •его способным вызывать в публике ответные чувства.

Говоря - композитор «одевает» своей музыкой «скелет либретто», я прибегаю, быть может, к слишком далекой метафоре - но, действительно, может ли скелет без тела быть живым человеком и может ли человек быть живым без скелета? Как эксперимент в лаборатории? Возможно, что Константин Сергеевич и тут производил какие-то эксперименты? Ответить не берусь. Тогда это воспринималось нами как явное насилие, которому подчинялись с неохотой и с трудом.