Вспоминая все эти вопросы Константина Сергеевича, его недоумения, меня саму сейчас занимает другой вопрос - разве он сам прекрасно не знал «кто есть кто»? Знал. И очень хорошо. Об этом свидетельствуют многочисленные его записи к протоколам заседаний худсовета театра. Он великолепно знал и талантливых, и работающих, и нерадивых, и   только, так сказать, «певцов». Быть может, Станиславский в живом разговоре, хотя бы и со мной, хотел представить себе некую модель современного молодого человека, настраивал себя как бы на его волну, на его уровень? Удалось ли это ему? Не рискну тут что-либо сказать. Конечно, впоследствии я читала все его книги о работе актера над собой - труд, итоги поисков всей его жизни. Всей жизни! Но что-то живое от его занятий, репетиций в этих книгах отлетело. Может быть, из-за формы изложения?

А Константин Сергеевич раз от разу все как-то озабоченней, все глубже уходит в себя, не задает никаких вопросов, не расспрашивает ни о чем. Я часто боюсь даже взглянуть на него, вспугнуть его мысль. А он явно неотступно, мучительно напряженно думает, и, видно, все об одном - как, как изложить то, на что потратил, тратит и сейчас все свое время, силы, здоровье... Думается, в те августовские дни все мы, жившие тогда в «Узком», присутствовали при титанических усилиях человека изложить весь тот путь овладения тем искусством, в которое он верил, причем изложить в доступной, простой, главное, абсолютно доходчивой для всех форме.

Торцов говорит его мысли, его слова, а чего-то все же нет. Кипения, живой, ищущей все время мысли, подъема, творческого запала нет. А ведь именно так работал сам Станиславский. Можно ли все это уложить - живое, ищущее - в прокрустово ложе некоего руководства, чтоб не сказать учебника? Не знаю. Возможно, я все-таки чего-то не понимаю, чего-то не учитываю.