И все же, еще долго после этого разговора, он был во власти какой-то душевной мягкости, душевного покоя. Но затем что-то вдруг выключилось, потухло в нем и он вновь ушел в свои думы. Ни о чем больше не расспрашивал, вскоре поднялся и ушел к себе.

Два дня Константин Сергеевич не спускался вниз, но вот снова пришел, и опять раньше обычного, подошел прямо к нашему столу - мы еще допивали свой чай (как всегда, с необычайно вкусными, еще теплыми булочками), и, что совсем удивительно,- весело улыбнулся, спросил: «Можно?» - и подсел к нашему столу. Сидит такой довольный, улыбающийся.

- А вы всегда с книжкой за столом - раньше это не разрешалось,- обратился Станиславский ко мне.- Все Ренье?

- Нет, Константин Сергеевич,- я как-то замялась.- Это о вас.

- Обо мне? И что же? Как получилось? Похоже? - Станиславский взял мою книжку.- Мгебров? Кто это, не помню, ах, да, он был у нас в театре, о чем же тут?

- Он рассказывает, как встретил вас на извозчике ночью, на Аничковом мосту, и как он вскочил к вам в пролетку и вы его подвезли.

- Чепуха какая-то, совершенно не помню.

- Прочесть?

- Да нет, не стоит, раз не помню, то вряд ли было что-то важное.

- Константин Сергеевич,- спросила я,- а вы помните, правда, это тоже неважное, но все же, помните, быть может, как вы в вестибюле Студии ездили на трюмо, как бы на велосипеде?

- Я? На трюмо садился, как на велосипед, бог с вами, что вы! Сейчас придумали?

- Ну вот, как же мне теперь быть, Константин Сергеевич, а я так хотела рассказать, как вы умеете шутить, какой бываете веселый. Кто же теперь мне поверит? Меня и слушать не станут!

Станиславский неожиданно раскатисто, громко рассмеялся: «Бог с вами, рассказывайте! - И сквозь смех докончил: - Ездил верхом на качающемся трюмо...»