С утра на следующий день я проводила Голубовскую до самых «Небесных ворот». Пришла уж только к обеду - «мертвого часа» не получилось, да и чай не пился, «хвалы» соседей по столу тоже не воспринимались,- гвоздила все время мысль, что скажет Каэс. Вот я и сижу уж в своем кресле - жду. Пришел Константин Сергеевич.

- Что ж, молодец. В этих песнях Шуберта - особая трудность - ведь каждая песня разная, но поет-то ее один и тот же человек. Задумывались ли вы, какой огромной внутренней техникой вы должны обладать, чтоб передать все разные настроения этого неудачника, пройти с ним весь его путь? У вас ноты с собой? Принесите, посмотрим вместе. Я быстро побежала к себе.

- Ну вот,- сказал Станиславский, просмотрев все двенадцать номеров, что я пела.- Попробуйте рассказать мне, обозначая только действие, все эти песни - то есть как этот путник идет.

Я долго молчала.

- Можно, Константин Сергеевич, я вам вначале скажу как бы об общем - о чем там?

- Как вам легче.

- От неразделенной любви с болью уходит он от любимой, без цели, куда глаза глядят, в зимнюю ночь. Блуждает, усталый бредет бог знает где и как, но и наяву, и во сне, в страшную бурю, неотступно, всюду с ним образ его милой. Все напоминает о ней - и замерзший ручей, и ворон, летящий над ним, и почтальон, который не принесет ему уж ничего от нее. Вся природа полна ею. Все он видит через свое страдание. Сторонится людей. Но, встретив шарманщика, вдруг понял, что есть и чужое горе, и свое стало не так уж тяжело.

- Что же, все так. А попробуйте все-таки обозначить одним словом каждую песню. Попробуйте.

Я отошла к дощатому столу, что стоял позади наших кресел, на нем удобней было разложить ноты и написать все. Не так-то это просто и легко оказалось - ведь и в песне каждой много разного. Не скоро я подошла к Станиславскому.