Станиславский не только всегдашний спутник, но постоянный соглядатай нашей совести - в творчестве ли, в повседневной ли жизни. Отсюда всегда бывает так больно и досадно, когда приходится встречаться с неприятием Станиславского как в далеком прошлом, так и сегодня, как это, быть может, и ни странно... Действительно, нередко слышишь и в фойе театров во время антрактов, и в беседах с «любителями» и «знатоками» театра оперы, а подчас и в среде актерской, что Станиславский натуралист, приверженец старого классического репертуара, чуть ли не «враг» советской оперы, пренебрегал поиском новой сценической формы... В общем, «Станиславский» - это устарело. Константин Сергеевич знал все эти претензии в свой адрес, знал, но «не исправлялся». Не стоит ли тут задать вопрос: а почему? Что стоит за этой эстетической стойкостью Станиславского? Попытаюсь ответить на все - по пунктам, и ответить непременно словами самого Константина Сергеевича.

Начну, пожалуй, с самого «страшного» в 20-х, 30-х годах упрека - упрека в натурализме. Слово это в отношении искусства всегда бранное. Было ли оно таковым для Станиславского?

Не думаю, оно было просто совершенно иным... Третьего марта 1935 года в Оперном театре им. Станиславского шел общественный просмотр и сдача Глав-реперткому последней тогда работы театра, оперы Бизе «Кармен». Спектакль был принят, но вызвал со стороны О. С. Литовского - начальника Главреперткома, упрек в адрес Станиславского - в   натурализме, в заниженности романтических традиций этой оперы Бизе. На следующий день, уже четвертого марта, на проверочной общей репетиции «Кармен» Мария Соломоновна Гольдина, исполнительница роли Кармен п член худсовета театра, рассказывала Константину Сергеевичу, как прошел вообще показ и что сказал товарищ Литовский. Станиславский слушал очень внимательно, потом, обратись ко всем нам, сказал: