Признания Татьяны - это и храбрые, отчаянно храбрые в своей полной искренности строки письма - это нескончаемая гамма движений девической души, пусть и взлелеянной романами. Это и твердая решимость, увлеченность, и спор с собой, и покорность судьбе, и жалоба, протест, ужас («Другой?»), и самозабвенная клятва («Нет, никому на свете/Не отдала бы сердца я!»), и светлое счастье мечтаний, яркое воспоминание первой встречи («Вот он, вот он!»), и робкий вопрос («Кто ты?»), и вновь мучительные сомнения, покорность судьбе и тут же отчаянная непокорность, твердое решение («Я жду тебя, я жду тебя»), и вновь, в который уже раз, покорность судьбе, и наконец - торжественная вера в благородство своего героя («Но мне порукой ваша честь,/И смело ей себя вверяю...»)

«Письмо дрожит в ее руке;/Облатка розовая сохнет...»

Точка. Пути назад отрезаны.

Это двадцать страниц музыки, музыки, берущей за сердце...

Станиславский добивался здесь от исполнительниц поистине виртуозной, ювелирной четкости, отделки, разнообразия тембровых красок голоса - при каждой перемене темпа, тональности, тончайших градаций взлетов, спада, когда каждое душевное движение Татьяны должно было быть выявлено в чеканной, законченной форме.

Станиславский строит всю сцену «Письма» по принципу виртуозного «владения веером»: от сложенных пластинок до полного его раскрытия. От лежания пластом до восторженного взлета в рост в изножий постели. Не так уж много пришлось мне лично работать со Станиславским над этой ролью, чтоб безусловно точно воссоздать порядок того, как лояшлись «пластинки веера», как и когда складывались, как где-то застывали, где-то падали назад и закрывались, как вновь порывались вперед... Это был нелегкий тренаж. У первых Татьян (Горшуновой и Мельтцер) это проводилось предельно пластично, точно, законченно и выразительно.