Но вот дуэт Онегина и Ленского сохранил себя и на сцене Дмитровского театра. Возможно, сыграло роль то, что они стоят в самом центре сцены и почти рядом. Вероятно. Удивительно был сделан Станиславским этот диалог еще вчера - друзей, сейчас - врагов!

Как ясны были здесь все тончайшие ступени движения души обоих, какая филигранная дикция, полная меняющихся интонаций, какое идеальное pianissimo. Они стояли почти рядом - две темные фигуры на все розовеющем фоне далекого неба. Казалось, вот-вот протянут руки, вот-вот... но что-то мешало. Что? Неодолимо непреложный кодекс чести, когда оскорбление можно смыть только кровью? Что говорить, бывают состояния, когда человек не может преступить чего-то в себе, вопреки всем доводам рассудка! Как это все было ясно видно на лицах обоих исполнителей - это единоборство каждого с самим собой. Нет?.. Нет?.. И все же - нет! И как подкошенный падал Ленский. В свое время в Студии Станиславский хотел, чтоб Ленский падал ничком. На сцене же театра он вскоре стал падать иначе - удивительно пластично, отработанно, картинно, и это красивое падение тоже что-то унесло с собой. Унесло простую и страшную правду.

После рокового выстрела быстро подходил Онегин и... застывал на месте. Медленно, как бы в оцепенении, в забытьи снимал свой меховой картуз. «Убит?!» Отчетливо были видны рассыпавшиеся по снегу кудри поэта, склоненная фигура Зарецкого, и в ногах убитого - Онегин, смотревший куда-то вдаль. По его лицу беспрерывно бежали тени досады, боли, глубокого страдания. Здесь наступает духовный перелом Онегина. Здесь он, быть может, впервые видит себя со стороны, видит и жестоко себя казнит.

Кругом светлеет, отчетливее стали все фигуры, резче тени... разгорался новый день.

Жестоко сказать: смерть одного, свершенное зло, бессмысленное и ненужное, ведет к перерождению другого. Однако тут ось, стержень этого акта. Без этого не состоится пьеса. Здесь некая кульминация драматургии всего спектакля, крутой поворот его.