- Прямо хватайтесь за нее как за спасение, - говорит Станиславский Воскресенскому - Хосе. - Микаэла - это как голос с неба. Тут должен быть подтекст: Микаэла - это спасение и праведная жизнь, это - по прежней терминологии - рай, а там внизу - ад, но и оторваться от Кармен так просто вы не можете, эти узы рвутся с кровью, - подсказывает Станиславский.

Казалось, рай вот-вот вырвет Хосе из бездны гипноза Кармен, бездны преступлений... Нежная мелодия Микаэлы ласкала, успокаивала. Но нет! Хосе все время рвется и рвется туда - к страданиям, в ад - к Кармен. А Кармен спокойно стоит внизу и дразнит, злит Хосе.

- Вернитесь здесь к тому непозволительному циничному тону из первого акта, - бросает Станиславский реплику Гольдиной.

- Там, наверху, должно быть очень трогательно, только без любовной позы тенора и сопрано, а здесь внизу необыкновенно цинично, - резюмирует Станиславский.

Вот они, два мира. Два миропонимания.

«Ступай скорее с этой плаксой, иль промокнешь весь насквозь», -издевательски пела Кармен, и внизу раздавался взрыв дружного хохота. Хохотали все - контрабандисты, Мерседес, Фраскита, хохотала Кармен...

Сцена поистине трагического напряжения начинала принимать характер безобразного надругательства над Хосе и Микаэлой.

Рай простодушный - и гогочущий, издевающийся ад. В зале становилось трудно дышать - когда же конец!

И едва Хосе скрывался с Микаэлой за выступами нависших скал, казалось, вздох облегчения проносился по залу.

Казалось, все стало уже на свои места - трагедия окончена. Нов последний разбросается Хосе к Кармен: «Знай, я приду за тобой!»-и в оркестре сразу   же возникает тема судьбы. Пять нот... Один раз, другой... уменьшенный септаккорд... Неустойчиво, как-то замедленно переключает он зрителя в иное настроение - радостное, зовущее, - то донеслась песня Эскамильо: «Месяц горит на шпаге, в сердце врага целит рука. Жизнь и смерть слились в один удар, и за дерзость отваги судьба несет мне в дар твою любовь, твою любо-вь!»